Книжница Самарского староверия Понедельник, 2017-Авг-21, 02:08
Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта

Категории каталога
XVII в. [17]
XVIII в. [12]
XIX в. [35]
ХХ в. [72]
Современные деятели староверия [20]

Главная » Статьи » Деятели староверия » ХХ в.

Иринарх (Парфенов), архиепископ Московский. Автобиографические заметки. Ч.4

Отец умер 1888 года, октября 14 дня. Таким об­разом, я после отца остался в возрасте семи лет. На другой год, осенью 1889 года, мать отдала меня в школу, в которой я проучился три зимы - 1890, 1891 и 1892 годов. Вот и все мое образование. 12-ти лет меня приняли „мальчиком" в контору фирмы „У.С.Курбатов".

При этой фирме был и старообрядческий мо­литвенный дом. В будничные дни я трудился в кон­торе, а в праздники - в храме. С первого же года в моем ведении были угли да кадило, а затем, со вре­менем, и все облачения, и порядок во св. алтаре, где должна была поддерживаться образцовая чис­тота. Спрашивали с меня очень строго. В первые два года дьячки выдрали с моей головы столько волос, что можно было бы свалять добрые сапоги, потому что волосы у меня росли густые и стриг­лись только в кружок, ниже ушей. Два года служил бесплатно, на третий положили жалованье - 3 руб. в месяц. Потом каждый год прибавляли. В возрасте 18-19 лет я получал уже по 18 руб. в месяц.
 
В 1900 году я женился и простился с родным Нижним Новгородом, переехав в село Большое Мурашкино Княгининского уезда Нижегородской губернии, в дом старообрядческого священника Михаила Степановича Дубровина. Он после смер­ти своей дочери Ираиды воспитывал внучку Алек­сандру Дмитриевну Красильникову, рожденную в селе Лыскове. Вот эту девицу Александру о. Миха­ил и выдал за меня. Святое бракосочетание совер­шал над нами сам дедушка - священноиерей о. Ми­хаил Дубровин 1900 года октября 18 дня, в среду, на память святого апостола и евангелиста Луки, после Божественной литургии в том храме, в кото­ром он прослужил сорок лет.

Прошло десять лет мирной, христианской суп­ружеской жизни. И вот любимый всеми наш де­душка священноиерей о. Михаил заявляет всему обществу: „ Возлюбленные мои сыны и дщери. Си­лы мои мне изменяют, и аз, грешный, не в состоя­нии обслуживать разбросанный на 50 верст кругом приход. А за несохранение и одной овцы боюсь и ужасаюсь. Поэтому прошу, выбирайте кандидата во священники". Около трехсот голосов закричали: „Просим все Ивана Васильевича!" Услышав этот шумный вопль, я незаметно, потихоньку вышел из храма, пошел домой и поделился всем с любимой супругой Александрой. Не успело пройти и не­сколько минут, как является депутация старцев, ко­торые пали ниц и со слезами начали спрашивать меня и умолять: „Не уйдем до тех пор, пока не дашь свое согласие быть в нашем приходе священ­ником. Народ из храма не уходит - ждет твоего от­вета". Тогда я заявил просителям: „Братие, вот вам документ - ставленая грамота о. Михаила, из кото­рой видно, что он прослужил священноиереем 47 лет. Давайте попросим его еще прослужить 3 года -до пятидесятилетия, и тогда я скажу: „Буди воля Господня на все!". На этом и порешили. Прошло еще три года, в течение которых о. Михаил про­должал свое священническое служение на  своем приходе. Наступил праздник св. Пятидесятницы, на который был приглашен епископ Иннокентий. Приехал он к нам в пятницу вечером. Члены общи­ны приняли его с подобающей честью, предостави­ли комнату при храме, а стол и прочие все удобст­ва - в доме купца Василия Васильевича Пресняко­ва, где владыке обьяснили обстановку в общине и просили совершить священническую хиротонию.

В тот же вечер я должен был явиться к епископу Иннокентию, который все обрисовал мне, как на карте, и на другой день, в родительскую субботу, диакон Иоанн Васильевич Шешунов (он о. Михаи­лу приходился племянником) сумел меня так рас­тревожить, что я, как говорится по-деревенски, встал на дыбы: „Не пойду! Не могу!" Но, в конце концов, молитва все победила, и я оказал послуша­ние.
 
В 1913 году на праздник Святыя Троицы. (2 Июня) Епископ Иннокентий меня поставил в диа­коны, а на другой день, сиречь в Духов день, 3 ию­ня - во священники. Понедельник попраздновали, а во вторник владыка стал собираться в Нижний и пригласил меня с собой. Это было и мое желание, чтобы иметь практику под руководством и наблюдением епископа. 4 июня мы выехали на паре на рессорном тарантасе в приход Картошину.
 
Ехали через село Григорово - родину священномученика протопопа Аввакума, которое находится в 8 вер­стах от Мурашкино, и затем, через 15 верст, прие­хали в село Вельдеманово - родину исчадия ада, звероподобного реформатора, ломателя преданий св. апостолов и св. отец, нарушителя древнего бла­гочестия патриарха Никона (мордвина. Далее, в 28 верстах - деревня Картошина, где находился наш старообрядческий молитвенный дом. Священника о. Иоанна застали за уборкой скота.
Вы цево меня не известили, я бы браги нава­рил. Ну, цево? Бабы, тащите-ка молока, сметаны, яиц, там ведь ватрушки да блины, хотя застыли, да постоят". Владыка говорит: „Спаси Христос, мы не хотим. А ты давай лошадей". - „А вы разве не ночуете?" - „ Нет, нет". - „ А куда же вы?" - „ А мы в Таможников". Ну, цево? Приходится архиерея слу­шать"...
 
Уходит. Через час пригоняет жеребца и на­чинает запрягать. А владыка спрашивает: „Почему не пара?" - „Владыко мой, жеребец через два часа доставит вас в Таможников". - „А сколько верст?" - „Двенадцать". Действительно, часа через два мы были уже в Таможникове. Священник там тоже о. Иоанн, но обстановка совсем другая: чистота и оп­рятность, потому что ближе к Волге. „Ну, владыко, прости и благослови в обратный путь". - „А разве не ночуешь?" - „Нет". - „А не боишься?" - спраши­вает матушка. „А чего ему бояться, - шутит таможниковский о. Иоанн, - когда он бесей изгоняет. Oни с о. Алексеем Старковым по бесогонительству прославились на всю Россию".

Благополучно переночевали и в среду приехали в Безводно, монастырь, где я в первый раз служил вечерню. Владыки Иосифа дома не было, он на Троицу уехал в Казань. Ужин подали на славу: уха из стерляди, разные ватрушки, крендели, витушки, яичницы и блины со сметаной, маслом и черной икрой. Владыка Иннокентий шутит мне: „Вот, о. Иоанн, а еще в попы не шел, вишь как кормят".

В этот же вечер нас проводил о. Иоанн Волжа­нин на пристань. Пароход местного сообщения пришел поздно, на него мы и погрузились. Утром уже были в Нижнем. С пристани поехали на извоз­чике на Ильинку, на квартиру к владыке, где он дал распоряжение купить билеты до Васильева, а сами мы на извозчике отправились на Бугровское кладбище, где от Власинского (Елесинского?) монастыря был от­делен „филиал" - человек двенадцать монашек. Приехали как раз к обеденному времени. Как кор­мили - перечислять не буду, применимо к самому первоклассному ресторану, да и на дорогу всего нагрузили. Затем подали извозчика - и до кварти­ры, где извозчику велено ждать, и потом на пристань.
 
В пятницу утром были в слободе Васильево. Согласно поданной телеграмме нас встречали и проводили в квартиру протоиерея Василия Бари-нова, которая находилась на часовенном дворе в двухэтажном каменном здании наверху - в пять комнат, шестая - кухня. Гостеприимный батюшка провел нас в зал - большую комнату, окнами на Волгу. На столе стоял шипящий самовар и с боль­шую пуховую подушку гора пряженцев (пирогов).
 
Позавтракали. Батюшку пригласили крестить, пришли с младенцем. Владыка Иннокентий сделал о. Василию распоряжение, чтобы крестил я. Сколько было в этот момент у меня страху - как бы не утопить! Пока совершал крещение, все время при­зывал в помощь Святителя Николу, и он помог: все прошло благополучно, окрестил имя младенцу Григорий. Отцу Василию Баринову заплатили за крещение серебряный рубль, и этот рубль он пере­дал мне: „Вот, новый делатель на ниве Христовой, возьми сие - твои труды". Я получил и поблагода­рил. Это было первое крещение младенца в моей жизни, которое я запомнил навсегда, и этот рубль я хранил как память.

После обеда нас с владыкой перевезли на лодке на другую сторону Волги, где час ожидала подво­да. И в заговенное воскресенье я служил свою пер­вую литургию. Владыка в понедельник уехал, а ме­ня благословил служить ежедневно. Через три не­дели владыка вернулся, проверил. Прочитал поуче­ние и словесное назидание, какому должно быть иерею божию и отпустил меня с миром. Благопо­лучно я возвратился в свой богоданный приход и в родной семейный очаг. Сколько же было при сви­дании радости и россказней!

Прошел год моего тихого служения, приходи­лось проявлять много и энергии, и энтузиазма. На­ступил август 1914-го и вдруг - объявление войны! Началось для человечества кошмарное время. В на­шем селе устроили пересыльный пункт, ежедневно пригонялись большие сотни мобилизованных лю­дей всякого возраста. Боже мой милосердный! Кри­ки, стоны, плач, слезы! И сама природа тогда обру­шилась сильными наводнениями, пошли ежедневно дожди и дожди. И так продолжалось до конца ок­тября.
 
Народная молва гласила, что скоро война кончится. Но эта молва, как лесное эхо. пронеслась и затихла. Кончился 1914 год, наступил 1915-й и тоже прошел. Наступил 1916-й, а война все идет и идет. А люди уж будто и привыкли - жизнь текла своим чередом, только не было бракосочетаний и вина.

Пришли и прошли 1917 и 1918 годы. Что здесь происходило - читайте лучше историю, которая расскажет все подробно.

В конце 1918 года по случаю начавшегося голо­да я свою родительницу Елену Васильевну Парфе­нову перевез на жительство к себе - в село Б. Му­рашкино. Она прожила у меня около года и 12 ию­ня 1919-го тихо преставилась. Перед смертью была напутствована духовным отцом и пособорована. Похоронена с подобающими христианскими по­честями.
 
А еще ранее заболел священноиерей о. Михаил, наш дед. Все духовные потребности были исполнены. В загробную жизнь он отошел тихо, спокойно, как младенец. Умер он 4 февраля 1919 года в 6 часов утра. Погребение закончилось в 5 часов вечера. На нем присутствовали шесть свя­щенников, семь диаконов; на кладбище через все село провожало все духовенство в облачениях, с крестным ходом. Несли шесть хоругвей, запре­стольные иконы и животворящий крест, перед ко­торым фонарь с зажженной свечой. За поминаль­ной трапезой присутствовало около 500 человек.
 
В 1916 году я со своей супругой Александрой Дмитриевной ездил в Пермь, где служил на воен­ной службе ее родной брат Сергей Дмитриевич Красильников. По пути заезжали в Казань. Когда возвращались обратно, моя жена сильно простуди­лась. В городе Космодемьянске делали остановку, а когда вернулись обратно сесть на пароход, он очень сильно запоздал - пришлось ждать часа пол­тора на пристани, в пролете, где гулял сквозной ве­тер. И вот тут она, моя милая, видимо и схватила, грубо говоря, чахотку. Когда приехали на ее роди­ну - в с. Лысково, то она сильно разболелась, и пришлось отправлять ее в Мурашкино в болезнен­ном состоянии, а Мурашкино от Лысково в 33 вер­стах гужевого сообщения.
 
Дома я принял все меры лечения, дважды в неделю приезжал на дом врач Борис Константинович - очень опытный, имевший большую практику и с большим образованием, ра­ботавший в Петрограде, а к нам попавший совер­шенно случайно: он выступал против царского правительства, которое и отправило его из Петро­града в ссылку. Прошло уже два месяца лечения, а здоровье жены все не улучшалось. Тогда врач предложил положить ее в больницу. С общего согласия решили это предложение принять. Она ис­правилась (т.е. исповедалась и причастилась), за­тем отслужили молебен и отправили ее в больницу. Врач принял энергичные меры лечения. Я в это время усердно воссылал к Всевышнему молитвы, нищую братию не забывал, не отказывал никому из бедных. Супруга моя помаленьку стала поправ­ляться и через три месяца ее из больницы выписа­ли. Но, увы! Есть русская пословица: „На леченом коне много не наездишь". Прошли 1921, 1922 годы, и моя супруга стала опять прихварывать, а в 1925 году основательно прикрепилась к одру болезни.
 
Пришел для меня горестный год. Наступил Ве­ликий Пост, пришла 6-я неделя. В четверг утром, придя со двора, я залез на печку согреться, и отту­да смотрю на больную жену. А она, лежа на крова­ти, и говорит: „Ах. отец, отец! Много будет еще впереди тебе испытаний, которые побеждай только молитвой, также не забывай меня в молитвах". На ее слова я ответил, что она об этом говорит что-то раненько. „Нет", - отвечала она четко. Наступило молчание. Затем она обращается ко мне: „Можно мне выпить чашку чаю?" - „Почему же? Пожалуй­ста".
 
Я скорее слез с печки и пошел в верхнюю ком­нату, где дочка Оленька наводила порядок после побелки в ожидании высокоторжественного празд­ника Святой Пасхи (специально был приглашен маляр, который только что и закончил побелку). Там же присутствовал мой свояк Степан Куфьевич Хорев, военный человек, который во время отпуска приехал на родину в село Бакалды к родителям и теперь пришел навестить больную. Я сделал распо­ряжение Оле, чтобы подала матери чаю, а сам по­шел колоть и убирать дрова. А сердце болит и ни­чему не рад, и все якобы мне мешают.
 
Прошло с полчаса, бежит ко мне дочка: „Папа, иди скорее, с мамой какая-то перемена! И она не говорит..." Я вошел, посмотрел: она глубоко дышит, глаза за­крыты, руки на груди. Мне показалось, что она просто заснула. И какая-то сила гонит меня опять во двор, и я гоню от себя мысль, что вот-вот боля­щая умрет. Только я вышел, дочка опять меня зо­вет: „Папа, идите, мама умирает..." Я вбегаю и ви­жу действительность. Только гут мой ум просве­тился: надо бы канон на исход души почитать, о детях последнее напутствие спросить. Но, увы! Уже поздно. Все кончено. Успел только заметить, как она медленно, тихо, спокойно, как младенец, три раза вздохнула - и все кончилось.
 
Умерла она в четверг, в 11 часов дня 27 марта 1925 года. Жития ея в здешней временной жизни было 43 года. В со­вместной супружеской жизни прожили мы 24 года 2 месяца и 27 дней. Детей у нас было всего семь че­ловек. Из них пять умерло в младенческом возрас­те; девочка и четыре мальчика, за что несказанно благодарю милосердного Бога.
 
Была весна. Время бездорожное. За духовным отцом поехали верхом по проселочным дорогам, на которых местами мостики подняло вплавь. По случаю опоздания духовного отца хоронить при­шлось на четвертый день, а именно, в Вербное вос­кресенье 30 марта. Старообрядческое кладбище было расположено на пригорке, и от села его отде­лял овраг, наполненный водянистым снегом. При­шлось гроб переносить на длинных шестах, и про­вожающие добирались кто как сумел. А провожать пошли все до единого, сколько было в храме на погребении. С кладбища вернулись все к поми­нальному столу трапезовать.
 
Пасху в 1925 году праздновал я с грустными мыслями. Хорошо знал, это грех, но „дух бодр, плоть же немощна", и я не мог побороть настрое­ние.
Категория: ХХ в. | Добавил: samstar-biblio (2007-Ноя-05)
Просмотров: 1210

Форма входа

Поиск

Старообрядческие согласия

Статистика

Copyright MyCorp © 2017Бесплатный хостинг uCoz